Павел Теплов стал детским кардиохирургом, чтобы победить болезнь, которая когда-то забрала дочь у его бабушки. Полвека назад ребенку не смог помочь даже легендарный советский врач Евгений Мешалкин — медицина тогда была бессильна. Спустя десятилетия заведующий отделением Федерального кардиоцентра берётся за самые сложные случаи. Свой 2026 год врач начал с экстренных операций двум новорождённым из Бурятии — их доставили в Красноярск спецбортом в критическом состоянии.
О том, как сказать маме, что её ребёнок может умереть, зачем хирургу рисовать сердце в 3D и почему врач должен быть оптимистом — Павел Теплов откровенно рассказал krsk.aif.ru.
Сердце с грецкий орех
Екатерина Беленкова, krsk.aif.ru: Павел, какой в целом возрастной диапазон ваших пациентов? С какими диагнозами к вам обращаются чаще всего?
Павел Теплов: Наш диапазон — дети от 0 до 18 лет. Основной диагноз — врождённый порок сердца. В начале января мы оперировали двухнедельного мальчика из Улан-Удэ.
— Сложно представить, как проходят операции на таком крошечном сердце. Оно ведь размером с грецкий орех?
— Да, но мы к этому привыкли. У нас достаточно сильная команда, и работа с новорождёнными — один из наших приоритетов. Конечно, невооружённым глазом это делать сложно: у меня на голове специальная оптика, которая даёт увеличение в 3,5 раза, плюс мощный свет. Это позволяет уверенно работать с такими маленькими структурами.
Всего у нас проходит порядка 70 новорождённых в год. Это большой объём. Приезжают дети со всей страны, но чаще всего, конечно, из Сибирского федерального округа и Дальневосточного федерального округа — Бурятии, Якутии. Бывают пациенты и издалека, но на Дальнем Востоке есть свой кардиоцентр в Хабаровске, в Сибири — мощные клиники в Томске, Кемерове и, конечно, крупнейший национальный медицинский исследовательский центр имени академика Евгения Мешалкина в Новосибирске. Но работы хватает всем.
— Есть ли правило, когда лучше оперировать: сразу после рождения или подождать?
— Всё зависит от порока. Есть критические, дуктус-зависимые пороки — без операции такие дети с высокой долей вероятности не переживут период новорождённости (первые 28 дней). Их нужно лечить немедленно.
А есть пороки, при которых мы стараемся не трогать ребёнка до 3–4 месяцев. Это связано с качеством тканей. Ткань новорождённого очень сильно отличается от ткани ребёнка в месяц жизни, а та — от ткани трёхмесячного. Если речь идет о клапанах сердца, то раннее вмешательство чревато неудачей, а после трёх месяцев вероятность успеха гораздо выше.
Некоторые операции мы откладываем до школы, чтобы сосуды ребёнка выросли, и не произошло их сужения после вмешательства. Но стараемся успеть до первого класса, потому что в школе возрастают нагрузки, и порок может стать опасным.
— Бывают ли в вашей практике уникальные случаи?
— В прошлом году мы оперировали пятимесячных двойняшек с пороком тетрада Фалло. Это большая редкость. Обычно даже если есть генетическая предрасположенность, порок бывает только у одного. А здесь у обоих один и тот же диагноз. Но, несмотря на одинаковое название болезни, в операционной мы увидели две разные картины, анатомия сердец отличалась. Обе операции прошли успешно, сейчас у малышей всё хорошо.
«Не скрываем, что ребенок может умереть»
— Почему вы вообще выбрали такую тяжелую профессию — детскую кардиохирургию?
— Тут есть исторический момент. У моей бабушки первый ребёнок погиб от врождённого порока сердца. Это было в 50-х годах, роды проходили дома. Тогда приезжал знаменитый хирург Евгений Мешалкин, смотрел рёбенка, но сделать ничего не смог — технологии того времени не позволяли.
И как-то по мере моего взросления бабушка и дедушка часто говорили: «Вот вырастешь — станешь детским кардиохирургом». Я тогда, может, даже не понимал, кто это, но в голове отложилось. А когда я вырос, закончил мединститут и стал оперировать, бабушка спрашивала: «А лечите ли вы сейчас такие пороки?» Я отвечал: «Да, это теперь привычная операция». Её это успокоило.
— Работа с детьми — это еще и работа с их родителями, которые находятся в диком стрессе. Как вы находите нужные слова?
— Нас учили биоэтике в институте, но единого рецепта нет. Это большая проблема, особенно для молодых врачей. В начале пути они либо не умеют разговаривать с пациентом или родителем, либо считают, что достаточно пары слов. Главное правило — говорить на том языке, на котором мы общаемся каждый день, без сложных терминов. Все мы люди, и хотим слышать только хорошее. Но очень важно до операции проговорить всё честно. Если есть риск гибели, мы так и говорим: «Ребёнок может умереть на операции». Не «летальный исход», не «осложнения», а именно так. Тогда приходит настоящее понимание серьёзности ситуации. К сожалению, даже самая простая операция не является на 100 % безопасной.
Мы никогда не скрываем состояние ребёнка. Если всё хорошо — говорим, что хорошо. Если есть проблемы, но мы пока не знаем причину — так и говорим: «У нас есть сомнения, мы ищем ответы». Если происходит катастрофа, мы сообщаем об этом родителям в любое время дня и ночи.
— Как вы сами выдерживаете этот груз? Эмоциональное выгорание вам знакомо?
— Это тяжело. Конечно, со временем мы становимся где-то чёрствыми. Не потому что мы злые, а потому что, если пропускать через себя каждую трагедию, нас надолго не хватит. Но мы обязаны не только радоваться успехам, но и анализировать каждый плохой результат. Даже если кажется, что сделали всё возможное. К сожалению, нельзя привыкнуть к ситуациям, когда что-то происходит не так, как хотелось. Нас этому не учат.
Помогает команда. Я здесь не один, всегда можно поговорить с коллегами, и станет легче. И, конечно, семья. Иногда просыпаешься утром и думаешь: «Зачем всё это нужно?» А потом приходишь на работу, видишь результат — и понимаешь зачем. Дома дети и жена тоже дают силы, к моим командировкам они давно привыкли. Главное — привезти детям подарки, где бы я ни был.
14 часов у хирургического стола
— Сколько длилась ваша самая долгая операция?
— 14 часов. Я её хорошо помню. Это была девочка-подросток. Для нее это уже третья или четвертая операция. Нужно было поменять лёгочный клапан на искусственный. Сложность заключалась не в объёме, а в тканях сердца — мы очень долго останавливали кровотечение.
— Как физически выдержать 14 часов на ногах?
— Когда встаёшь к операционному столу, ощущения времени и собственных физических потребностей притупляются. Кажется, что всё идет в одном темпе. Усталость наваливается только потом, когда выходишь из операционной. Вот тогда понимаешь, что сил нет совсем. Но та операция прошла успешно, и это главное.
— А дети? Они вас боятся?
— У нас в отделении есть правило: если ребёнок начинает сам есть, улыбаться и бегать — значит, его можно выписывать. Это отличный стимул для детей: они начинают активно кушать и играть, чтобы скорее попасть домой.
— Когда ребёнок улыбается после операции — на сердце теплее?
— Конечно, это очень приятно. К нам приходят больничные клоуны, волонтёры. Они творят чудеса. Часто мама тяжёлого ребёнка находится в депрессии, но приходят клоуны, и она оживает, начинает понимать, что с ребёнком можно играть, взаимодействовать. Это очень помогает лечению.
— Следите ли вы за судьбой своих пациентов?
— Фрагментарно. Иногда приходят взрослые ребята, которые оперировались у нас в детстве. Недавно заходил парень-фокусник, он занял второе место на конкурсе лучших детских иллюзионистов России. Показывал нам фокусы, собирал детей в отделении. Это было очень трогательно.
Есть спортсмены, есть те, кто просто живет обычной жизнью. Иногда наши бывшие пациентки приходят уже беременными, советуются, как вести роды. У меня есть коллега, которая работает в УФСИН. Периодически спрашивает, что им делать с нашими детьми, которые попали к ним. Даже это радует. Наши дети по мере взросления живут полноценной жизнью, как если бы болезни никогда в ней не было.
Разрезать сердце в 3D
— Как изменилась детская кардиохирургия за последние годы? Появились ли новые технологии?
— Глобальных переворотов нет, но идёт постоянное совершенствование. Моя цель прежде всего была в том, чтобы убрать кардиохирургию из раздела профессий «элиты», когда один врач всё делает, а остальные только смотрят. Спустить её до уровня рутинной операции для всех. Мы этого добивались на протяжении семи лет. Я могу похвастаться тем, что я в операционную хожу не каждый день. Сегодня две операции, я не участвую ни в одной. Завтра я тоже не буду участвовать ни в одной. На себя я стал брать уже редкие сложные большие операции, а сейчас работают мои коллеги и ученики.
За последние 10 лет сильно улучшились материалы — протезы, клапаны. А еще мы активно применяем 3D-моделирование. У нас есть доктор, который сам освоил язык программирования. Он создаёт для нас 3D-модели сложных сердец. В чём суть? На операции мы не можем разрезать сердце как угодно, чтобы посмотреть, что внутри. Мы ограничены безопасным доступом. А на 3D-модели мы можем заранее «разрезать» орган в любой плоскости, увидеть анатомию изнутри, спланировать заплаты. Это огромный шаг вперед, который мы используем регулярно.
— Искусственный интеллект применяете?
— Довольствуемся естественным. Искусственный интеллект пока применяем только для обработки научной литературы, чтобы не заниматься библиотечным поиском, как это делали раньше. Особенно, если это касается современных работ. Мы должны быть в курсе мирового опыта, знать, что делают и о чем пишут наши коллеги.
— Можно ли узнать о пороке заранее?
— Да, для этого существует пренатальная диагностика, то есть УЗИ плода. Конечно, увидеть всё на 100% сложно: ребёнок может неудачно повернуться, мешают ткани матери. Но главная цель — исключить критические пороки, чтобы мама рожала там, где ребёнку сразу окажут помощь.
Если мы видим проблему, женщина должна рожать в перинатальном центре, где рядом наши кардиохирурги. Транспортировать маму с ребёнком в животе легко — хоть на ракете. А вот везти новорождённого в критическом состоянии — это уже искусство и огромный риск.
«Мы все верим в чудо»
— Стало ли детей с пороками больше?
— Статистика из года в год одна и та же. Самый первый врождённый порок сердца был зафиксирован у мумии ребёнка египетского фараона. У него был самый тяжёлый, самый страшный порок сердца — синдром гипоплазии левых отделов сердца. Пороки сердца сопровождают человечество всегда. Мы не можем уменьшить их количество, но мы можем научиться их исправлять так, чтобы дети жили долго и счастливо.
— Ваш коллега, Иван Афанасьев, как-то сказал, что врачу нужно быть оптимистом. Вы — оптимист?
— Конечно. Мы все здесь оптимисты. Все верим в светлое будущее. Вы встречали на улице людей с врождёнными пороками сердца — детей и взрослых. Это 100 %. Просто вы об этом не знаете, потому что они вам не сказали. Это и есть суть нашей работы.
Напомним, ранее мы рассказывали, как хирург Руслан Меллин восстановил лицо пациенту, которого подрал медведь.
Сердце не билось 3,5 часа. Красноярские врачи вернули мужчину с того света 
Клубки артерий в лёгком. Уникальная операция спасла жизнь малышу из Тувы 
Обогнул планету трижды. Как бег изменил жизнь сибиряка с необычным сердцем 
«Отдал мне часть себя». Сын спас маму, пожертвовав 60% своей печени 
«Лет десять протянешь». Как солдат выжил после удара током в 27 тысяч вольт