Светлый взгляд. Живописец Назаров рассказал, как писал портреты бойцов в ЛНР

В красноярском Нацио­нальном центре «Россия» открылась выставка «Лица наших Героев». Это 19 портретов тех, кто сегодня находится на передовой.

Чтобы создать их, живописец Сергей Назаров отправился в ЛНР вместе с агитбригадой «Всё для Победы!». Всего в 15 км от линии соприкосновения он ловил взгляды штурмовиков и раненых бойцов, иногда работая буквально на обломках кирпичей.

Сергей Назаров рассказал krsk.aif.ru, кто его герои, чей взгляд особенно врезался в память и зачем художнику нужно «чувствилище».

«Я поеду!»

Елена Гринева, krsk.aif.ru: Сергей Олегович, расскажите, как вы впервые попали в агитбригаду?

Сергей Назаров: Всё вышло очень просто. Я состою в правлении Союза художников, и однажды на собрании озвучили новость: формируется агитбригада, ищут художника для поездки в новые регионы, в Луганскую Народную Республику. Просили поспрашивать знакомых. А я сказал: «Не надо никого искать. Я поеду».

Глядя на то, что происходит сегодня, я и так не оставлял для себя других вариантов. Тут подвернулся запрос. Решение я принял мгновенно. Обычно ничего не планирую заранее, но ощущение, что эта поездка должна случиться, конечно, было.

— Когда вы поехали на передовую? Какие материалы брали с собой и получилось ли ими воспользоваться?

— Мы отправились в путь в июне 2025 года. Останавливались в Луганске, а оттуда уже выезжали на территории, которые ближе к линии соприкосновения. Моя роль поначалу была не совсем ясна даже мне самому. Артисты приехали выступать, у них есть план концерта, а я искал, как применить себя.

Взял с собой масло, этюдник, краски. Но на месте пришлось действовать по обстоятельствам. Никто ведь не выделял мне специальных часов, не сажал рядом со мной солдата, с которым я буду работать. Я просто брал папку и искал своих героев, пока шёл концерт.

«Излучают свет». Художница создала мозаичные полотна утраченных храмов Подробнее

— Работа в мастерской и за ленточкой — это два разных мира. В каких условиях приходилось работать?

— Знаете, для тех, кто прошёл художественное училище и институт, полевые условия — вещь привычная. Мы часто работаем на развалинах, в снегу, на косогорах. Работа в мастерской — это скорее подведение итогов, когда ты уже всё аккуратно оформляешь.

Там, в ЛНР, я даже думал, что условия будут суровее. Но было довольно комфортно. Разве что иногда приходилось подбирать какой-нибудь кирпичик, чтобы подсесть к солдату. В одном гос­питале, разрушенном, вместо кресел были какие-то железные остовы, сидеть было не на чем. Я подобрал камень, устроился на земле и работал.

— Насколько близко к боевым действиям вам удалось побывать?

— Нас возили на объекты в 15 км от передовой. Это были военные госпитали, куда ребят эвакуируют прямо с передовой, и учебные полигоны, где штурмовики проходят подготовку. Заезжали за блокпосты, видели разрушенные дома культуры, пустые городки, в которые никто не вернулся. В самом Луганске жизнь мирная, город отстроен, а вот чуть дальше — в каждом кустике сидят солдаты, и небо другое. Хотя, конечно, чтобы над нами пули свистели, такого не было. Кто же нас пустит на саму позицию?

Очередь за портретами

— Как бойцы реагировали на вас? Легко ли они шли на контакт?

— Сначала я просто подошёл к одному парню. Он был физически очень мощным, но весь в шрамах, покалеченный — настоящий образ человека, который многое повидал. Спрашиваю: «Можно?» Он посмотрел с недоверием: «Да что тут рисовать?» Сел рядом, начал работу. Смот­рю — у меня за спиной уже другие солдаты стоят, показывают пальцем вверх, мол, получается. Тут же начали спрашивать: «Кто последний в очереди?»

Пока шёл концерт агитбригады, а это час с небольшим, я успевал сделать 3–4 наброска. Пытался использовать каждую минуту, даже когда инструменты уже собирали. Это работа на износ.

— Получается, на один портрет у вас было всего 20 минут?

— В лучшем случае двадцать. Это если размеренно, чтобы можно было где-то ошибиться и поправить. Когда ещё девчонки-медсёстры подходят и просят сделать их портреты, пока они не уехали на эвакуацию, приходится форсировать. Но когда чувствуешь, что ускорение вредит качеству, нужно уметь остановиться.

365 ангелов. Художница умерла, но «создала» огромное полотно картин Подробнее

Как нащупать образ

— На портретах нет фамилий, только боевые позывные. Кто они — ваши герои? Была ли возможность пообщаться с ними подольше?

— Когда работаешь с взглядом человека, ты и так его изучаешь. Наблюдаешь, как солдаты ведут себя. Они сначала общаются между собой, шутят: «Этого не рисуй, на него карандаша не хватит». А потом начинают задавать вопросы. Ребята удивительные. Тактичные, уважительные друг к другу, несмотря на условия, в которых они оказались, на разницу в возрасте, культуре.

— Есть ли какой-то взгляд, который особенно врезался в память?

— Был парень в госпитале, у него позывной «Мексика». Он еле говорил, ему ногу укоротили после ранения. Собирался домой, рассказывал про дочек, про жену. Можно было просто его скопировать — болеющего, хиленького. Но я искал в нём другое. У него был пронзительный взгляд: глаза-черешни прямо светились из-под синяков. В них была такая открытость...

Для меня эти наброски — сбор материала для внутренней работы. Самое важное, что я увидел, — эти глаза не озлобились. Они остались ясными. Это современный взгляд нашего парня, который делает сложную работу.

— Вы не только художник, но и преподаватель. В одном из интервью вы говорили, что главное — воспитать в студентах «чувствилище», искренность и чуткость к искусству. В чём именно это проявляется?

— Вот садится перед тобой человек. Если у тебя нет этого «чувствилища», ты просто его скопируешь — добротно или не очень. Но если ты ищешь в нём образ, ты пытаешься нащупать то, что важно усилить. Тот парень своим взглядом меня просто зарядил. Я хотел передать не его болезнь, а его внутренний свет. Когда я показал ему рисунок, он сказал: «Да, ты попал. Я внутри такой и есть». Вот это и есть работа художника — не копировать, а вытаскивать суть.

«Когда выставка?»

— Как строилась работа над полотнами уже в Красноярске? К созданию экспозиции присоединились ещё девять мастеров.

— Когда я вернулся, я уже знал, как это должно выглядеть стилистически: современная манера, графичность, условность и лаконичный цвет. Но я не мог навязывать свои вкусы коллегам. У нас в команде были люди с разным образованием. У каждого своя манера: кто-то пишет в стиле реализма, кто-то — более декоративно.

Я ограничил их только в размере холстов, чтобы выставка смотрелась цельно. Из 35 работ я сам написал четырнадцать. Остальные делали коллеги. Часть — по моим наброскам и фотоматериалам, которые мы собирали в поездке, а часть — это парадные портреты, которые писались уже здесь, с натуры, в мастерских.

— Какова была реакция самих бойцов или их близких, когда они видели результат этой работы?

— Солдаты на передовой часто говорили: «Да зачем меня рисовать? Нарисуй лучше жену или детей, я им подарю». Но любому человеку хочется, чтобы его труд не пропал зря, чтобы была отдача. Один парень мне всё писал: «Когда пришлёшь рисунок? Когда выставка?» Я переживал, что он не дождётся. Когда выставка открылась, я ему сообщил. Он присылает мне фотографию: его родственники уже её посетили, сняли его портрет на видео и отправили ему туда, на линию соприкосновения. Это самое главное — что он дождался, что он жив и что его семья увидела этот образ. Это и есть тот позитив, ради которого стоит работать. Любое движение к свету сейчас — это уже победа.